Андрей Смирнов
Время чтения: ~22 мин.
Просмотров: 0

10 главных переводных романов, которые нужно читать этой осенью (и еще восемь

Содержание

«Особое мясо», Агустина Бастеррика

Polyandria NoAge, перевод с исп. Владимира Правосудова; октябрь

«Особое мясо» — это самая, наверное, странная антиутопия последнего времени, в которой у мяса появляется точка зрения. Действие в ней происходит в мире, где всех без исключения животных поразил смертельный для человека вирус GGB. Есть животных больше нельзя, и все силы брошены на поиски нового источника белка. Сначала им становятся бездомные, бродяги и нелегальные иммигранты, и постепенно мир приходит к признанию каннибализма: одни люди начинают разводить других людей на мясо и забивать их на скотобойнях, которых, впрочем, никто так больше не называет из соображений политкорректности. В этом дивном новом мире, где тело готовят не к лету, а к ужину, и живет наш герой Маркос, который однажды получает в подарок женщину, выращенную на бургеры… Роман Бастеррики, конечно же, подчеркнуто провокативный, убивающий аппетит (хотя как знать) и возбуждающий дискуссию, но помимо тематических достоинств у него есть и структурное преимущество. Это очень, очень читабельный роман. Well done, короче.

«Любовные романы быстрее всех подхватили тренд на diversity, представив миру героинь разного веса, достатка, возраста, цвета кожи»

Я читала у вас несколько рецензий на тему женских романов, женской литературы. Поделитесь, пожалуйста, своими наблюдениями, как сегодня развивается этот жанр.

— Женская литература — не жанр, а довольно устаревшее и искусственно созданное определение книг, написанных женщинами и для женщин. В XIX веке писательство было единственно пристойным способом заработка для женщин благородного происхождения, которые оказались в стесненных обстоятельствах. Например, писательница Надежда Лухманова, автор сентиментальных беллетризованных мемуаров «Девочки. Воспоминания из институтской жизни» (1894), писала в периодику все — от рассказов до театральных рецензий, а кроме того, переводила с нескольких языков (по пути, разумеется, присочиняя). Мать известного писателя Энтони Троллопа Фанни Троллоп, чтобы прокормить семью, писала романы, рассказы и травелоги — всего около сотни произведений (начала она в 50 лет).

Но поскольку все это было написано женщинами, которым изначально не пристало работать, к их труду относились снисходительно. Зачастую женщин не поощряли браться за «серьезные» темы — социальные, межличностные и пр. Поэтому, например, романистка Мэри Брэддон так шокировала общественность, впервые в романе подняв тему непрозрачности брачных отношений, бигамии и ответственности мужа перед женой.

После того как в XX веке появилась «женщина работающая», издательский процесс сместился в сторону искусственно созданного стереотипа о том, что работающей женщине не пристало в свободное время думать о серьезных вещах, а нужно отдыхать и расслаблять голову чтением. Отсюда — вал одинаково оформленных легковесных любовных романов и чиклита, который сразу отгородил все женское в литературе в отдельный загончик.

В последнее время, правда, мы видим, что в романах, которые традиционно представлялись «женскими» (читай «несерьезными»), все чаще поднимаются темы, о которых не думает условно серьезная и подавляюще мужская литература. В романах Лианы Мориарти, например, мы встречаем откровенные разговоры о менопаузе и семейном насилии. Любовные романы как жанр в целом быстрее всех подхватили тренд на diversity, представив миру героинь разного веса, достатка, возраста, цвета кожи. Барбара Пим еще в пятидесятых годах вывела в свет независимую и незамужнюю героиню, ее excellent woman — бывшую дочку викария, которая осваивается в большом городе и не желает возвращаться к патриархальности.

Поэтому женские романы в целом будут развиваться в сторону своего исчезновения — точнее, исчезновения вот этого прилипшего к ним ярлыка несерьезности, который остался еще с XIX века. В 2019 году такого жанра уже нет, от него остались только фантомные боли.

— Недавно был объявлен список премии «Ясная Поляна» в номинации «Иностранная литература». Как вы его прокомментируете?

— Мне кажется странной сама формулировка премии — за лучший роман, написанный в XX веке, — потому что тут нет какого-то суживающего критерия, выбор слишком широк. В последнее время, правда, наметился некий сдвиг, все эксперты (и я в том числе) стараются номинировать то примечательное из зарубежки, что вышло в предыдущем году. В любом случае, список, который получается в каждом году, — неплохой ориентир по свежей и приличной художественной литературе.

— Сегодня книги из жизни многих вытесняют фильмы и сериалы. Как вы относитесь к литературным экранизациям и к тому, что люди больше смотрят, чем читают?

— Никак не отношусь, потому что совершенно об этом не думаю. Мне кажется, если человек хочет смотреть кино, пусть он его смотрит. Тот, кто хочет читать, пусть читает. Сериалы и фильмы не вытесняют книги, они занимают пространство, которое раньше было пустым. Книги многие читали не потому, что любили именно читать, а потому что другого варианта развлечься не было. Сейчас же, когда каналов для потребления информации стало порядочно, чтение просто заняло свою нишу — наравне с документалкой на ютьюбе и подкастами. И это разнообразие кажется мне прекрасным.

Константин Мильчин, литературный критик, главный редактор «Горького»

Строго говоря, 2018-й год был, конечно же, годом Алексея Сальникова и его романа «Петровы в гриппе и вокруг него», получившего приз критиков на премии «НОС» и взявшего «Нацбест». Были и другие крайне достойные книги отечественных авторов — например, «Остров Сахалин» Эдуарда Веркина и «Калечина-Малечина» Евгении Некрасовой. Но все-таки я отмечу как главное издание года книгу Ольги Тилкес «История страны Рембрандта». Ничего подобного ни по качеству, ни по масштабу у нас давно не выходило. Автор разбирает работы художника и рассказывает буквально про все: историю картины и историю каждого персонажа, на ней изображенного. Да что там персонажа — каждого предмета. И еще «История страны Рембрандта» — одна из тех книг, где примечания читать не менее интересно, чем сам текст.

Год без Нобелевской премии по литературе

Erkin Keci/Anadolu Agency via Getty Images

В середине десятилетия Нобелевская премия по литературе начинает робко экспериментировать с именами и жанрами и поэтому задолго до сексуального скандала, в результате которого мы все остались без премии на год, становится сочным предметом для обсуждения

И дело не в том, что Нобелевский комитет, скажем, со скрипом поворачивается лицом к явно ему непривычной неевропейской литературе и во второй раз обращает внимание на китайскую литературу, открыв миру Мо Яня. Во второй половине десятилетия Нобелевка вдруг задается важным вопросом осмысления того, что есть большая литература в современном контексте, и дает премию за заслуги в том числе и в создании разноформатной, заточенной на разного потребителя словесности

Отсюда — премия Алексиевич за докуроманы, премия Дилану за песни и премия Исигуро как поклон в сторону мейнстримного читателя, которого Нобелевка, как старик Державин фактически, благословила, сходя в гроб.

После скандала, отменившего премию на 2018 год, премия вернулась в прежний формат золотой рамочки и, несмотря на обещания идти в ногу со временем, оторвать глаз от Европы все же не смогла, и новыми лауреатами стали полька Ольга Токарчук и австриец Петер Хандке. Но скандал теперь, похоже, стал неотъемлемой частью Нобелевки, потому что если Токарчук всех устроила, то вручение Нобелевки Хандке стало в том числе и причиной того, что буквально на днях заново сформированный комитет по правильному вручению Нобелевской премии покинули два его участника. По слухам, они не согласны с тем, что премия вручается по‑прежнему строго за заслуги в области литературы, и предпочли бы, чтобы ее заодно еще и давали хорошим людям, к которым не относится поддерживавший Милошевича Хандке. Но чем бы взрослые люди ни тешились, лишь бы премию продолжали вручать, потому что как показала практика: без нее очень скучно.

Запрос на доступный разговор о литературе. Галина Юзефович — самый популярный литературный критик России

Артем Геодакян/ТАСС

Десятилетие окончательно показало, что читателю насущно необходим навигатор в области литературы, который бы, помимо всего прочего, говорил бы с этим читателем на понятном ему языке. Такая условно единая и централизованная институция, как толстожурнальная критика с ее долгим и вдумчивым осмыслением всего нового в литературе, теперь уже откровенно не успевает за индустрией (да и, надо сказать, не то чтобы за ней гонится). Бесконечные кризисы приводят к тому, что исчезает как таковая профессия литературного обозревателя, человека, который за зарплату обязуется регулярно сообщать читателю о важных книжных новинках. Но, самое главное, и сам читатель перестает быть однородным, а вместе с этим исчезает такое понятие, как некоторый единый авторитет, к которому можно обратиться с вопросом «что бы такого почитать», — распадается сама система культурных кодов, теперь они у каждого свои.

И, на фоне этого бесконечного дробления, в сфере книжной критики создается довольно любопытная картина. Во‑первых, появляется огромное количество книжных блогеров, которые говорят о книгах зачастую не с позиции культурного знания, а с позиции чувства. Они занимают нишу, оставленную традиционной критикой, и в какой-то мере восполняют недостачу в буквальном информировании читателя о новинках, становясь своего рода книжной новостной лентой, которую читатель формирует в инстаграме, телеграме, ютьюбе, фейсбуке, вконтакте, etc, исходя из своего вкуса.

Во-вторых, появляется Галина Юзефович, которая оказывается для этого десятилетия совершенно уникальным (и пока что единственным в своем роде) явлением. По сути, она становится работающим, живым эйдосом книжного критика для широкого читателя, потому что — ясно пишет и формулирует, невероятно много читает, ориентируется на мейнстрим и очень искренне проповедует чтение как некоторое доступное и понятное удовольствие для досуга, а не повышения в себе элитарности. Успех Галины Юзефович у ее аудитории обусловлен, впрочем, не только ее начитанностью, работоспособностью, умением идеально формулировать и какой-то общей человечностью. Она еще и последний литературный обозреватель из того, другого времени печатных изданий со страницами «Культура», который сумел свой огромный опыт подстроить под требования времени нового — и против него выстоять.

«Года в три я научилась читать, а до этого жизни не было»

— Анастасия, когда у вас появилась любовь к книге?

— Я в целом не очень помню себя без книги. Недавно я прослушала прекрасный мемуар о детском чтении, который написала британская журналистка Люси Манган. Там она рассказывает, что лет примерно до трех — до тех пор, пока не выучилась читать — она была ребенком, на которого все наступали, потому что она сидела так тихо и неподвижно, что про нее все просто забывали. Я просто ждала, когда научусь читать, пишет Манган, а до этого совершенно не представляла, чем еще можно заниматься. У меня примерно та же история — я года в три научилась читать, а до этого жизни не было.

Если перечислять все книги, которые произвели на меня впечатление, то, пожалуй, не хватит всего интернета — я тот самый благодарный жадный читатель, который в любом произведении найдет что-то, за что быть ему благодарной. Понятно, что мое детство и последующее формирование сложно себе представить без книжек Анне-Катарины Вестли и Астрид Линдгрен, скандинавских сказаний и греческих мифов, «Кондуита и Швамбрании» Кассиля и «Выстрела с монитора» Крапивина.

Но, мне кажется, я не была бы мной, не попадись мне в свое время какие-то «одиночные» книжки — «одиночные» в том смысле, что мне редко встречаются люди, которые их тоже читали, — вроде «Пареньков села Замшелого» Андрея Упита, «Волли Крууса» Валентина Рушкиса (из которой я узнала, например, о книге «Весна» Оскара Лутса) или «Талисмана» Елены Акбальян (не знаю, в чем магия этой книги, но я ее в детстве перечитывала раз миллион, например).

— У кого вы учились переводу?

— На какие примеры блестящего перевода вы равняетесь?

— Я осознанно заинтересовалась переводом после того, как прочла сборник «Фьорды», где было собрано несколько лучших образцов малой скандинавской прозы, и увидела, как работают с текстом Юлиана Яхнина и Елена Суриц. Меня как-то очень поразило, что можно создать определенно русский текст, который в то же время отчетливо отдает ощущением и ритмом другой культуры.

У нас вообще невероятно сильная школа скандинавского перевода — я очень люблю все, что делают Ольга Дробот, Александра Ливанова, Анастасия Наумова, Екатерина Чевкина, Олег Рождественский, Сергей Штерн, Руслан Косынкин и другие наши скандинависты. Вообще, скандинавским языкам у нас повезло — риск наткнуться на плохой перевод здесь минимален, и чаще всего это будет какой-нибудь проходной детектив, который и в оригинале-то написан без участия к языку. Но любой более-менее серьезный скандинавский роман у нас будет переведен точно не просто, а с сохранением вот этого внутреннего северного ритма, который очень сложно объяснить словами, но в хорошем переводе он всегда угадывается.

Gone Girl, The Girl on a Train, расцвет семейного нуара и книжек про «Девушек»

В 2012 году выходит психологический триллер американской писательницы Гиллиан Флинн «Исчезнувшая», и с литературным рынком фактически случается новый Дэн Браун. Разумеется, речь тут идет о масштабе, а не о стилистическом уровне — Флинн в этом отношении обходит Брауна голов на тысячу. Но точно так же, как «Код да Винчи» Дэна Брауна лет на десять взбодрил жанр конспирологического детектива, где какой-нибудь тайный орден непременно пытается захватить мир при помощи клинописных табличек и изоленты, «Исчезнувшая» дала старт жанру семейного нуара, который внезапно стал важным срезом социальных настроений общества. Традиционная «открыточная» семья с мужем и женой вдруг оказалась аналогом маленькой британской деревушки, чашки петри, в которой — из бытовых мелочей, подавленных желаний, депрессии и кризиса среднего возраста — развивается кровавый, как правило, сюжет. Кроме того, «Исчезнувшая» — в оригинале Gone Girl — дает старт бесконечной череде книжек про «Девушек», которые можно поделить на две большие категории. Одна продолжает поднятую в нулевых Стигом Ларссоном тему о насилии над женщинами. (Напомним, что роман, известный как «Девушка с татуировкой дракона», в оригинале называется «Мужчины, которые ненавидят женщин.) Другая же дает право женщинам появиться на сцене в неприглядном, но очень реальном виде.

Вслед за Эми из «Исчезнувшей» женщины-героини вдруг получают право на ярость, депрессию, страх, тревогу, ненависть и некрасивость, и выясняется, что именно героиню такого рода и ждала массовая читательская аудитория. Поэтому не случаен и успех другой «Девушки» — «Девушки в поезде» Полы Хокинс. Сам сюжет книги совершенно укоренен в британской традиции детектива с ненадежным рассказчиком, но главная героиня «Девушки в поезде» Рейчел — полная и некрасивая (о ужас!) разведенка-алкоголичка — здесь именно что героиня, а не второстепенный персонаж. Выясняется, что женщине необязательно быть хорошей, чтобы войти в историю, и, более того, история от этого становится только лучше.

Сериал как форма потребления книги: «Игра престолов»

HBO

Несмотря на то что массовый потребитель развлекательного, извините, контента как будто бы весь перетек к экранам, визуальная сериальная культура по‑прежнему во многом опирается на литературу, потому что именно там пока остаются потенциально объемные истории. И дело не только в том, что привычку воспринимать одну большую историю небольшими кусками в течение нескольких месяцев, а то и лет люди выработали еще в XIX веке, когда большие романы выходили сначала в периодической литературе, а затем — в нескольких томах, и поэтому книгу им, скажем, проще посмотреть в виде сериальной экранизации, чем прочесть разом. Оказалось, что книги, которые изначально создавались как книги — а не как потенциальные сценарии — с толпами героев, состоящими друг с другом в запутанных отношениях и долгим проговариванием чего-то насущного и больного на разных уровнях сюжета, хорошо существуют и в визуальной плоскости, возможно, как раз за счет того, что у них внутри так много выпуклого, объемного материала.

Здесь можно вспомнить The Handmaid’s Tale, Big Little Lies, Outlander и даже Elementary c неожиданно нашумевшей британской «Войной и миром», но, разумеется, главной историей десятилетия стала «Игра престолов», non plus ultra сериального сторителлинга. Огромная, тяжеловесная (и даже еще не дописанная до конца) фэнтезийная сага Джорджа Мартина стала своего рода «Властелином колец» 2011−2019-го. И, надо отметить, накал и продуманность истории заметно пошли на убыль, когда книги кончились, а сериал — нет, потому что все литературные, книжные долготы «Игры престолов» оказались важными для создания глубоких, вменяемых персонажей, для общей логики их поступков, а когда книжную мысль сменила мысль сценарная, в сериале сразу стало больше кино — и меньше истории.

«Горький апельсин», Клэр Фуллер

«Синдбад», пер. А. Капанадзе

Отличный британский триллер, скроенный из понятного желания дружить с крутыми и красивыми людьми в расчете на то, что если долго тереться о чужую позолоту, то прикроешь собственную свиную кожу. Фрэнсис Джеллико попадает ровно в такую ловушку, когда знакомится с бесконечно красивой, загадочной и притягательной супружеской парой, Питером и Карой. Все они оказываются в старинном обветшалом английском поместье, где им в общем-то нужно работать, но сама атмосфера подгнивающего вокруг аристократизма вызывает в них припадок декаданса и желания пожить как можно красивее, что, разумеется, приводит к оглушительному удару о реальную жизнь и непоправимой трагедии. Прелесть этого триллера в том, как тонко и бескровно он сделан: на чистом психологизме, на трех с половиной персонажах и на очень убедительной мотивации всех героев, которой не требуется внешнего драматизма.

Новые русские литературные звезды — Сальников, Яхина, Водолазкин

Понемногу начинает приходить в себя современная русская литература, и по тому, какие романы вызвали в этом десятилетии наибольший читательский отклик, можно судить, каких тем и сюжетов ждет отечественная массовая читательская аудитория. Во‑первых, скажем честно, она ждет сюжетов. И не просто каких-нибудь сюжетов уровня мягких покетбуков для чтения в метро — а сюжетов, включенных в то, что хотя бы примерно напоминает собой большую литературу.

В мае 2015 года в «Издательстве Елены Шубиной» выходит роман Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза», который фактически мгновенно становится национальным бестселлером (премия «Большая книга», премия «Ясная Поляна», давно приближающийся к миллиону неслыханный для России тираж). Секрет успеха этого романа, который с виду вроде бы продолжает прожевывать уже многократно пережитую большой литературой советскую травму, заключается в том, что Яхина не только затронула важную для нас тему, но и не погнушалась оформить ее в простроенный сюжет. История о том, как и в аду можно вытоптать себе маленький уголок счастья, просто крепко сделана и нормально рассказана — и для современной русской литературы это, конечно, огромное счастье.

Несколькими годами ранее, в 2012-м, выходит роман Евгения Водолазкина «Лавр» — и с него, наверное, стоило бы и начать, потому что тут-то и выяснилось, что современная русская литература не просто жива, а еще может шутить и сопрягать в одном тексте разные пласты смыслов, литературную игру — с сюжетом, и вообще, кажется, умеет много гитик.

Ну и под конец десятилетия у нас с вами — благодаря тонкому чутью невыносимо рано покинувшего нас критика Елены Макеенко — появляется писатель Алексей Сальников, который своим романом «Петровы в гриппе и вокруг него» окончательно подтверждает робкую гипотезу о том, что все-таки русские писатели могут сконструировать цельный, работающий на многих уровнях роман с сюжетом. Остается только надеяться, что в следующем десятилетии таких писателей будет больше чем три.

Борис Куприянов, издатель

В этом году вышли сотни замечательных книг, поэтому назвать лучшую очень трудно и даже некорректно. Я мог бы назвать 200−300 достойных внимания, так что гиблое это дело — выбирать лучшее из хорошего. Обычно я называю лучшей ту книгу, которая мне нравится в данный момент. Сейчас это «Экономическая антропология» — курс лекций, прочитанный замечательным социологом Пьером Бурдье для Коллеж де Франс в 1992—1993 году. Чем эта книга важна для меня лично? Тем, что это попытка показать экономику не утилитарно, в узком смысле этого понятия, как это делают в экономических вузах, а с точки зрения социолога. Бурдье сам — гениальный социолог, в своих лекциях он дает альтернативный вариант развития экономики, разбираясь, как вообще эта наука связана с человеческим существованием в целом, а не просто рассказывает о привычной всем экономике капитализма. Бурдье суммирует все известные на сегодня знания об экономике и приходит к совершенно необыкновенным выводам. Кстати, поскольку это курс лекций, то книга написана более простым языком, чем теоретический труд, и ориентирована на широкий круг читателей.

«Неловкий вечер», Мариеке Лукас Рейневельд

«Эксмо», перевод с нидерл. Ксении Новиковой; ноябрь

Международная Букеровская премия в этом году досталась роману «Неловкий вечер», и это тот случай, когда чтение тоже может быть очень неловким — не потому, что это плохо написанный роман, нет, Рейневельд пишут (автор просит в отношении себя употреблять местоимение третьего лица множественного числа, чтобы подчеркнуть свою гендерную нейтральность) хорошо, резко и продуманно, но весь роман в целом — это такая пощечина общественному вкусу, с которой, наверное, по‑прежнему начинают свой литературный путь многие авторы. История Яс, девочки в красном пальто, растущей на ферме и остро проживающей смерть брата, эпидемию ящура, болезненное взросление, судороги пубертата, сексуальные эксперименты, осознание тела в период дефекации и похожие на сопли молочные пенки, по сути своей мало чем отличается от любой бунтарской, неприкрытой, несахарной истории взросления, которых довольно много в литературе. Но, возможно, неувядающая притягательность таких историй в том, что они всякий раз пишутся как будто бы в первый раз, и чем ближе автор к этому болезненному периоду (Рейневельд еще нет и тридцати), тем громче и честнее они звучат.

«Стеклянный отель», Эмили Сент-Джон Мандел

«Эксмо», перевод с англ. Яны Барсовой; октябрь

По-настоящему знаменитой Эмили Сент-Джон Мандел стала после публикации четвертого романа «Станция Одиннадцать», постапокалиптической элегии о современном мире с его супермаркетами, включающимся по щелчку электричеством и взлетающими самолетами. «Стеклянный отель» в какой-то мере кажется продолжением этого романа, хотя в нем — за исключением буквально двух-трех пасхальных яиц и одной героини, которая живет здесь совсем другую жизнь, — почти нет сюжетных совпадений. Основная тема «Стеклянного отеля» — это призрачная жизнь, которую мы волей-неволей начинаем проживать в уме, сделав какой-то важный и необратимый выбор, воспользовавшись возможностью, сказав себе: «А почему бы и нет?» Все герои романа, чьи судьбы так или иначе переплетаются, — от финансового махинатора до тоскующей по матери барменши, от композитора-наркомана до бывшей художницы — все время возвращаются мыслями к моменту, когда своим выбором они навсегда переменили или свою жизнь, или жизнь других людей, подчас совершенно трагически. И в этом отношении «Стеклянный отель» кажется таким же призрачным и стилистически, структурно более совершенным вариантом «Станции Одиннадцать». Это идеально выстроенный и невероятно элегантный роман с той же интонационной ноткой — как прекрасна жизнь, которую мы больше не проживем, — но только более простой и строгий. В нем нет того сюжетного изобилия, что было в «Станции Одиннадцать» (комикс, культ, убийство, трагическая любовь), а есть лишь чистые, ясные линии нескольких сложных жизней, которые, единожды соприкоснувшись, навсегда изменили мир.

Олег Лекманов, историк литературы

Для меня главной книгой уходящего года, безусловно, стал комментарий Александра Алексеевича Долинина к роману Владимира Набокова «Дар», вышедший в «Новом издательстве» Андрея Курилкина. Этот толстенный том (комментарий издан отдельно от романа) читается, как увлекательный детектив, точнее говоря, как собрание детективных микроновелл, каждая из которых проясняет очередное «темное место» в набоковском произведении. Как известно, автор «Дара» писал свои вещи в расчете на идеального читателя, способного уловить бесчисленные оттенки прихотливой набоковской мысли, раскрыть все сложно переплетающиеся отсылки к мировой литературе. Разумеется, не все тонкости романа уловлены и зарегистрированы его новейшим комментатором, но сделанного достаточно, чтобы мы все в очередной раз убедились — Долинин высшим даром идеального читателя наделен в полной мере. Особо следует сказать о научном такте комментатора и его умении каждый раз останавливать себя, когда комментарии норовят перейти в интерпретации (они намечены, но сознательно не развернуты). Надеюсь, что развернутыми интерпретациями — хотя, конечно, не только ими, — Александр Алексеевич займется в ближайшие годы в своих научных статьях.

Фото: Андрей Мишуров

«Часто в русской литературе недокладывают здоровой истории, а вот ужаса и уныния перекладывают»

— Какую роль вы сегодня отвели бы литературе — отдыха и развлечения, просвещения, обучения, ориентации в жизни?

— Я бы не хотела отводить литературе никакой роли, у меня на это нет полномочий. Книги, литература — для меня неотъемлемая часть жизни. Я почти не смотрю кино, не люблю никакого визуального искусства, но при этом испытываю огромную радость от чтения. И каждый человек, я надеюсь, точно так же сможет для себя рассудить сам — что такое для него чтение: развлечение, обучение, ориентация. Главное, чтобы оно не было тяжкой повинностью, вот и все.

— Как относитесь к современной русской литературе?

— Осторожно. Я очень избирательно читаю что-то из современной русской литературы и только после того, как это десять раз мне порекомендует Галина Юзефович или Елена Макеенко

Очень часто в русской литературе недокладывают здоровой истории, а вот ужаса и уныния перекладывают. Но я очень обычный человек, я живу в спальном районе, езжу на метро и каждый день зимой переходила, например, огромную лужу на пешеходном переходе по дороге в офис. Я в принципе живу в современной русской литературе, мне не нужно еще ее читать. Я, кстати, нежно полюбила роман Алексея Сальникова про «Петровых в гриппе» как раз потому, что в нем российская действительность описана без подгона камаза с грязью и с любовью к обычным людям. Не говоря уже о том, что там есть юмор! Сюжет! Неслыханно.

— Над чем сейчас работаете? Какие планы, идеи?

— Я работаю в книжном аудиосервисе Storytel, это аудиокниги по подписке, и сейчас мы готовим к запуску очень, очень интересный проект с Дмитрием Глуховским. К вопросу о современной литературе, кстати, — я безмерно уважаю Глуховского за умение придумать такую историю, от которой совершенно нельзя оторваться.

А в свободное от работы время перевожу для издательства Corpus роман Мадлен Миллер The Song of Achilles: переложение «Илиады» глазами Патрокла. Очень поэтичный текст, который, как выяснилось, надо переводить чрезвычайно скупо, чтобы поэтичность не загустела до сиропности.

Наталия Федорова

Справка

Анастасия Завозова — писатель, переводчица, журналистка, книжный обозреватель, главный редактор книжного аудиосервиса Storytel. Была редактором спецпроектов Meduza, книжным обозревателем Esquire, «Горького», «Афиши», T&P. Переводит с английского и датского языков («Щегол» Донны Тартт, «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары, «Девочки» Эммы Клайн и другие).

ОбществоКультура

Изгои С. Э. Хинтон

Это роман, написанный подростком – для подростков. Написанный искренне, на выдохе и от души. Роман, который после того, как его прочитывают впервые – в десять, одиннадцать или двенадцать лет, – оставляет по себе воспоминания и чувства, которых уже никогда не будет, если прочесть роман в каком-то отчетливо взрослом, отчетливо серьезном состоянии. Конечно, поскольку автору романа было всего 15–16 лет, когда она его писала, не стоит ждать от книги какой-то исключительной литературной отточенности. Но некоторую незрелость и наивность выражений с лихвой окупает удивительно искреннее чувство, которым пронизан весь роман, чувство, благодаря которому Хинтон и пробилась к сердцам своих невзрослых читателей – желание не столько написать книгу, сколько выплеснуть подростковую ярость и ужас взросления, через которые нам всем рано или поздно приходится пройти.

«Мексиканская готика», Сильвия Морено-Гарсия

«Рипол Классик», перевод с англ. под редакцией Татьяны Варламовой; октябрь-ноябрь

Энергичная сошиалитетка Ноэми Табоада, дыша мехами и грозовым воздухом надвигающейся эмансипации, отправляется выручать из уз патриархального брака свою кузину Каталину и из Мехико 1950-х переносится в атмосферу отъявленного девятнадцатого века. Мрачное поместье, окруженное кладбищем, английский муж Каталины, то и дело выпускающий наружу внутреннего Хитклифа, семейные тайны, злобная домоправительница, которая как будто совсем недавно притворила за собой дверь Мандерли, потемневшее серебро и гнетущее молчание за обедом — «Мексиканская готика» буквально лопается от обилия привычных тропов и тропизмов готического романа, связанных, впрочем, в быструю и динамичную историю. «Мексиканская готика» выглядит и ведет себя как совершенно твидовый британский роман, но с самого начала повествование в нем захвачено латиноамериканской нарративной традицией — с неожиданным соскальзыванием в галлюцинации и гротеск. Изредка, и всякий раз внезапно, история оборачивается к читателю ковром, который нужно не читать, а смотреть, но зато от этого становится только объемнее.

Рейтинг автора
5
Материал подготовил
Максим Иванов
Наш эксперт
Написано статей
129
Ссылка на основную публикацию
Похожие публикации